Из небытия - Анастасия Шадрина

зверей, башен и непонятных фигур были его единственным способом сбежать от реальности, пусть и всего на миг. Здесь же, в углу, стояла обветшалая кроватка, перекошенная, с прогнившими ножками. Эйдан медленно сел на неё. Матрас прогнулся под его тяжестью, с тихим хрустом рассыпав старую солому. Он опустился на потемневшую подушку и закрыл глаза.

В доме не всегда было плохо. Были времена, когда отец уезжал на неделю, а то и на месяцы, оставляя его одного без еды и воды. Тогда Эйдан был счастливее всего: одиночество хотя бы не причиняло боль. Пустой желудок и холод казались милосерднее, чем железные застёжки операционного стола в подвале. Перед глазами вспыхнул холодный блеск глаз отца, который заставлял тело сжиматься от ужаса. Руки Северина резали, кололи, препарировали живое тело сына, наблюдая, как плоть стягивается, а органы отрастают вновь. Маленький Эйдан, оставаясь в сознании, должен был докладывать обо всём, что чувствовал.

Эйдан резко поднялся с кровати. Грудь жгло, будто там полыхал огонь, питаемый ненавистью, накопленной за все годы. Ему было жаль. Жаль до боли, что он так и не успел убить собственного отца. Не успел вонзить в его сердце клинок, не успел услышать, как захрипит этот садист, что осмелился назвать себя родителем. В голове пронеслась клятва: никогда, ни при каких обстоятельствах он не позволит своему ребёнку пройти через то же, через что прошёл он. Ни одна рука не коснётся этого дитя с целью причинить боль.

Не в силах больше утопать в воспоминаниях, Эйдан резко развернулся и пошёл вниз по лестнице. Он корил себя: зачем вообще пришёл сюда? Для чего вскрывать старые раны, если они всё равно никогда не затянутся? Но в тот момент, когда он почти дошёл до двери, воздух прорезал странный звук. Глухое, протяжное женское пение. Оно доносилось снизу, из подвала. Сердце дрогнуло и ухнуло вниз. Он слышал его раньше, ещё в детстве, но тогда считал, что всё это лишь игры его разума, издевательство уставшего сознания.

Эйдан замер, потом стиснул зубы и двинулся к источнику. Доски, преградившие вход в подвал, оказались на его пути. Он испепелил их в одно мгновение, вспышка огня облизнула гнилое дерево, и оно рассыпалось в пепел. Перед ним открылась зияющая дыра в кромешную тьму. Некромант снял перчатку, и по его ладони пробежало пламя. Тёплый свет дрогнул, отбрасывая длинные тени на стены. Пение становилось всё громче, обволакивая его, утягивая глубже и глубже.

Наконец Эйдан упёрся в каменную стену. Но что-то в ней было не так: камни отличались от остальных: более ровные, словно кто-то возводил эту кладку позднее. Он отступил назад, собрав в себе силу. Пламя в его руке вспыхнуло ярче, превращаясь в огненный шар. Эйдан метнул его прямо в стену. Раздался грохот, треск камня, и клубы пыли заполнили пространство. Когда дым улёгся, открылся проход.

Сердце колотилось. Эйдан протиснулся внутрь и увидел, что перед ним была ещё одна лаборатория. Столики с ржавыми инструментами, полки с банками, где под мутной жидкостью угадывались какие-то формы. Взор некроманта привлёк угол комнаты. Там стояло высокое зеркало, накрытое простынёй. Из-под ткани пробивался тусклый голубой свет. Он сделал шаг, ещё один. Рука сама потянулась к ткани. Пальцы сжались и одним рывком откинули простыню в сторону. Мутная поверхность зеркала дрогнула. Из глубины проступили женские черты: тонкое лицо, обрамлённое длинными чёрными волосами, и белое платье, развевавшееся в невидимой воде. Она словно ожила и отпрянула назад, глаза её распахнулись в удивлении.

Голос, тихий и печальный, эхом прокатился по всей комнате:

– Кто ты? – призрачный взгляд внимательно скользнул по Эйдану. – Какой сейчас год?

– Семьсот тридцать первый, – тихо произнёс Эйдан.

– Кто ты? – вновь повторила она, голос стал требовательнее, острее.

– Меня зовут Эйдан, – некромант сделал шаг ближе. – Скорее всего, Северин заточил твою душу в этом зеркале.

Женщина приложила руку к груди. В её движении читалась горечь и смирение. Она грустно улыбнулась, в её глазах блеснула боль вечности:

– Не думала, что когда-нибудь смогу увидеть тебя…

– Ты ещё одна жертва его экспериментов? – голос Эйдана дрогнул, но взгляд оставался холодным.

– Можно и так сказать, – глухо отозвалась она. Её образ слегка дрожал, словно сама ткань её существования трещала по швам.

– Эта песня… – Эйдан сглотнул, сжав кулаки. – Я помню её с самого детства…

– Я пела её тебе, – печально произнесла женщина. – Пела, потому что больше ничем не могла помочь. Твои крики… они разрывали моё сердце, сын мой.

Эйдан побледнел. Он подошёл ближе, вглядываясь в зыбкие очертания её лица, в её глаза, такие же глубокие, как у него.

– Нет… этого не может быть, – хрипло произнёс некромант. – Он не мог держать твою истерзанную душу здесь. Совсем одну… все эти годы.

– Ты недооцениваешь Северина, – образ Розмари дрогнул, а на губах появилась ироничная, горькая ухмылка. – Он заточил меня здесь, чтобы я годами слышала твои страдания и не могла протянуть к тебе руку помощи. Чтобы каждое мгновение я жила в муке от собственного бессилия… От бездействия я и вправду сходила с ума.

Эйдан почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Тяжесть навалилась так, что он едва мог дышать. Мир вокруг рухнул, обрушился мраком, оставив только его и эту призрачную фигуру за мутным стеклом. Мама… та, что всегда была рядом и в то же время бесконечно далеко. Он осознал с ледяным ужасом, что когда в десять лет вырвался из этого проклятого дома, то оставил её здесь. Одну. Заточенную с чудовищем.

– Как же ты вырос, – прошептала она.

Эйдан опустил голову, плечи его тяжело поникли.

– Это я виноват, что бросил тебя, – слова с сожалением сорвались с губ.

Призрак покачала головой. Её прозрачная ладонь легла на холодное стекло, словно пытаясь коснуться его.

– Нет, не кори себя, сын мой. Виноват только Северин. Лишь он. Я рада, что ты смог уйти, что не позволил ему заковать себя в цепи. Я рада, что ты не стал его оружием, коим он пытался тебя создать.

– Это не так… – произнёс он глухо. – Я стал причиной множества смертей. Я не человек, я лишь ошибка. Отголосок чудовищных экспериментов отца.

– Нет, – глаза её наполнились бесконечной материнской нежностью, – Мальчик мой, только ты сам выбираешь, кем быть в этом мире. Не позволяй его гнилым замыслам диктовать себе судьбу. Когда я родила тебя, я знала… Ты должен был стать светом, даже если твой путь будет долгим и мучительным, – её силуэт задрожал, покрываясь рябью.

– Что с тобой? – Эйдан дрогнул от волнения.

– Моя душа… – тяжело выдохнула она. – Слишком долго я задержалась среди живых. С каждым годом становится тяжелее. Я уже даже не помню ту жизнь, когда была человеком. Надеюсь, однажды смогу исчезнуть… и наконец ощутить долгожданный покой.

Эйдан сжал зубы. В нём боролась жажда задать тысячи вопросов. Но, видя её мучения, он не выдержал. Поднял ладонь и прижал её к стеклу, чувствуя, как холод пронизывает его до костей. Их пальцы встретились, разделённые тонкой гранью зеркала.

– Мне очень жаль… что мы не смогли стать нормальной семьёй, – губы едва слушались его, но он собрал последние силы и наклонился ближе. – Прошу… спой мне ещё раз.

Она не заставила его долго ждать. В ответ тишину прорезал обволакивающий голос. Теперь её песнь зазвучала вновь, прощаясь. Эйдан прикрыл глаза, позволив этой мелодии проникнуть в самую глубину его души, и начал шептать древние слова:

– Libera animam tuam, in pacem aeternam. Exsiste a vinculis, et invenias lucem…

Мутный свет в зеркале засиял ярче, разрастаясь, словно волна. Дух Розмари глубоко вдохнул, наконец-то её лёгкие наполнились воздухом свободы. Её образ стал